[ Владимир Семёнович Высоцкий ]





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Десять лет у нас был ангел-хранитель - Люся

Десять лет у нас был ангел-хранитель - Люся. Нежный голосок, обладательницу которого я увидела лишь много лет спустя. Все началось с нашей первой ссоры. Я застегнула чемоданы и уехала из Москвы после долгого и тяжелого периода твоего этилового безумия. В то время терпения у меня было не так много, и, смертельно устав, не зная еще никакого средства, чтобы заставить тебя прекратить весь этот кошмар, я сбежала, оставив записку: "Не ищи меня". Это, конечно, было наивно. Я к тому времени недавно стала твоей законной женой, и свидетельство о браке, по твоему мнению, обязывало меня безропотно терпеть все твои выходки.

Я ушла в работу - это единственное известное мне отвлекающее средство. Уже несколько недель я в Риме. Однажды утром меня зовут к телефону прямо в парикмахерской. Звонят из-за границы. Я пугаюсь, думаю о детях - очевидно, случилось что-нибудь серьезное! "Вызывает Москва. Вас спрашивает Высоцкий". Я успеваю только сказать: "Алло!" - и слышу твой голос:

- Наконец, наконец я нашел тебя, мы нашли тебя, спасибо, мои дорогие телефонисточки, благодаря вам я нашел мою жену! Теперь все хорошо, я объясню тебе, я все объясню тебе! Необходимо, чтобы ты вернулась! Ты одна можешь мне помочь! Правда, дорогие мои, я правильно говорю? Скажите ей, что она нужна мне, скажите ей это!

И я слышу чьи-то смущенные смешки, накладывающиеся на твой голос.

- Ну, расскажите ей, что вы сделали, чтобы ее найти!

И, не дожидаясь ответа телефонистки, ты сам начинаешь рассказывать:

- Мы обзвонили все гостиницы Рима. Наконец нашли ту, где ты остановилась, но в номере тебя не было. Сказали - в парикмахерской. Оставалось узнать, в какой. За этим дело не стало. Мы позвонили в несколько парикмахерских - и вот нашли тебя!

По твоему возбужденному тону я чувствую, что ты не совсем в порядке. И прямо говорю тебе о моих подозрениях. Но прежде чем ты успеваешь возразить, вмешивается все тот же звонкий голосок: "Не беспокойтесь, он уже несколько дней разыскивает вас, он больше не пьет, просто он очень- очень счастлив!"

Мы многим обязаны ей, потому что, живя в разлуке несколько месяцев в году, мы должны были бы, если бы не она, ждать писем, которые так долго идут, что получается диалог глухих. Или нам пришлось бы часами ждать маловероятного телефонного разговора. Этой женщине удавалось соединить нас не только проводом, но часто прямым вмешательством. Сколько раз, слыша, как я рычу от бешенства, она говорила мне: "Успокойтесь, подумайте, это не так серьезно. Я вас вызову через час". Сколько раз, выполняя свою функцию "контролера" международных переговоров, она прерывала твой нечленораздельный монолог, сказав только: "Я разъединяю. Мы позвоним завтра, когда будем лучше себя чувствовать..." Сколько раз, когда я в отчаянии искала тебя в другом конце страны, мне наконец удавалось связаться с нашей доброй знакомой! Она успокаивала меня, и через несколько минут я знала, где ты находишься, как тебя найти и привезти домой. Но главное - мы обязаны ей тем, что в течение всей нашей с тобой жизни мы имели возможность каждый день разговаривать сколько хотим, где бы я ни была. Я знала, что могу связаться с тобой из глубины Полинезии, из Нью-Йорка, из Афин, откуда угодно. Она была той тонкой нитью, которая связывала нас с тобой и в горе, и в радости, до самого последнего разговора. Ее лицо, опухшее от слез, я увидела только потом, когда ее участие уже не могло помочь нам отыскать друг друга.

 Песня "07" - это песня о Люсе. 

 Для меня эта ночь вне закона. 
 Я пишу - по ночам больше тем. 
 Я хватаюсь за диск телефона, 
 Набираю вечное 07. 

 Девушка, здравствуйте! 
 Как вас звать? Тома. 
 Семьдесят вторая! Жду! Дыханье затая! 
 Быть не может, повторите, я уверен - дома! 
 Вот! Уже ответили! Ну, здравствуй, - это я. 

 Эта ночь для меня вне закона. 
 Я не сплю, я прошу - поскорей! 
 Почему мне в кредит, по талону 
 Предлагают любимых людей? 
 
 Девушка! Слушайте! 
 Семьдесят вторая! 
 Не могу держаться, нетерпенья не тая. 
 К дьяволу все линии, я завтра улетаю! 
 Вот! Уже ответили. Ну, здравствуй, - это я. 

 Телефон для меня - как икона, 
 Телефонная книга - триптих. 
 Стала телефонистка мадонной, 
 Расстоянье на миг сократив. 

 Девушка! Милая! 
 Я прошу, продлите! 
 Вы теперь как ангел - не сходите ж с алтаря! 
 Самое главное - впереди, поймите. 
 Вот, уже ответили. Ну, здравствуй, - это я. 

 Что, опять поврежденья на трассе? 
 Что, реле там с ячейкой шалят? 
 Ничего, буду ждать, я согласен 
 Начинать каждый вечер с нуля. 

 07, здравствуйте! 
 Снова я. Что вам? 
 Нет! Уже не нужно. Нужен город Магадан. 
 Я даю вам слово, что звонить не буду снова. 
 Просто друг один - узнать, как он, бедняга, там. 

 Эта ночь для меня вне закона, 
 Ночи все у меня не для сна. 
 А усну - мне приснится мадонна, 
 На кого-то похожа она. 

 Девушка, милая! 
 Снова я, Тома! 
 Не могу дождаться, и часы мои стоят. 
 Да, меня, конечно, - я, да, я, конечно, дома! 
 - Вызываю. Отвечайте. - Здравствуй! - это я.

Октябрьское утро семьдесят первого года. Я жду с сестрами в холле парижской клиники. Маме, которой я дорожу больше всего на свете, удалили раковую опухоль. Она не хотела нас беспокоить, и за несколько лет болезнь прочно обосновалась в ней. Мы знаем, что у нашей сестры Одиль тот же диагноз. Мы подавлены. Хирурги пока ничего не говорят. Я жду до последнего момента. Я вижу, как после операции маму провозят на каталке.

В такси я стараюсь успокоить свое перегруженное сердце. Я причесываюсь, пудрюсь - я еду на встречу активистов общества дружбы "Франция - СССР" с Леонидом Брежневым. Актерская дисциплина снова выручает меня. Я приезжаю в посольство СССР как ни в чем не бывало, готовая к рандеву, важность которого я предчувствую. Мы ждем в салоне, все немного скованны, потом нас впускают в зал, где стулья стоят напротив письменного стола. Входит Брежнев, нам делают знак садиться. Нас пятнадцать человек, мужчин и женщин всех политических взглядов - голлисты, коммунисты, профсоюзные деятели, дипломаты, военные, писатели - все люди доброй воли, которым дорога идея взаимопонимания между нашими странами.

Мы слушаем традиционную речь. Брежнев держится свободно, шутит, роется в портсигаре, но ничего оттуда не достает, сообщает нам, что ему нельзя больше курить, и долго рассказывает об истории дружбы между нашими народами. Ролан Леруа мне шепчет: "Смотри, как он поворачивается к тебе, как только речь заходит о причинах этой дружбы..." Действительно, я замечаю понимающие взгляды Брежнева. Я знаю, что ему известно все о нашей с тобой женитьбе. Когда немного позже мы пьем шампанское, он подходит ко мне и объясняет, что водка - это другое дело, что ее нужно пить сначала пятьдесят граммов, потом сто и потом, если выдерживаешь, - сто пятьдесят, тогда хорошо себя чувствуешь. Я отвечаю, что мне это кажется много. "Тогда нужно пить чай", - заключает он, и я получаю в память об этой встрече электрический самовар, к которому все-таки приложены две бутылки старки.

Прежде чем уйти, мы фотографируемся: группа французов вокруг советского главы. Этот снимок сделал гораздо больше, чем все наши хлопоты, знакомства и мои компромиссы, вместе взятые. Чтобы понять настоящую цену этой фотографии, мне было достаточно увидеть по возвращении в Москву неуемную гордость, внезапно охватившую твоих родителей, которые демонстрировали вырезку из газеты кому только возможно.

Вечером я в отчаянии возвращаюсь домой. Мама - моя подруга, мой единственный стержень в этой жизни - при смерти. Я понимаю, как неуместна вся эта комедия, сыгранная во имя некоторого туманного будущего, по сравнению с неизбежностью предстоящей утраты.

Кончина моей матери - отражение в зеркале моей собственной смерти - сводит к очень немногому ежедневный фарс нашего существования. Но надо жить дальше. Я знаю, что нужна тебе и моим сыновьям. Отныне я для всех вас - последнее звено цепи. Моя мама, которую ты видел несколько минут в гостинице "Советская" три года назад, была олицетворением безопасности, одобрения, теплоты, так необходимых тебе. Расцвет ее юности пришелся на революцию - в семнадцатом году ей было восемнадцать лет. Воспитанная в Петербурге, в Смольном институте благородных девиц, она была среди тех, кто, воодушевившись новыми идеями, вывесил в день восстания красные лоскуты на окнах. Потом она видела, как грабили евреев-суконщиков, и на всю жизнь запомнила, как отливающие разными цветами огромные куски ткани валялись, размотавшись, по всей улице. Потом убили ее любимую классную даму - и она, как и многие другие девушки, в страхе бежала за границу. Так она, пережив множество трагических эпизодов, оказалась в Париже.

Она любила тебя, она впервые приняла в твоем лице мужчину в моей жизни. Надо, правда, сказать, что другие посягали на ее территорию, на наш дом. Поскольку ты не мог уехать из своей страны, ты был не обременителен, но даже не в этом дело. Твои стихи, твой голос, твоя музыка - вот что ее подкупило. Она иногда спотыкалась на современных выражениях и жаргонных словечках, но понимала все, даже то, чего просто не могли понять женщины ее поколения. Она каждый день читала мне твои письма, потому что я еще не умела тогда бегло читать по-русски.

Когда я сообщаю тебе по телефону, что мы должны решиться отключить аппарат, который искусственно поддерживает ее жизнь, ты отвечаешь то, чего я жду: "Если жизнь больше невозможна, зачем поддерживать ее видимость?" Мы согласны - одна из сестер и я. После долгих споров две другие мои сестры тоже соглашаются, и мы прощаемся с мамой.

Рыдая у телефона, ты все-таки стараешься поддержать меня. В тот февраль семьдесят второго года были рассмотрены все возможные решения. Даже чтобы мне остаться в Москве с детьми. Но очень быстро мы наткнулись на непреодолимые трудности: отсутствие денег и моя работа, которую я хочу и должна продолжать. К тому же моих сестер и друзей приводит в ужас одна только мысль о возможности моего переезда в Москву. А главное - то, что мои дети, с удовольствием проводящие здесь летние каникулы, не хотели бы все-таки окончательно поселиться вдали от Франции.

И только после переезда из моего большого дома, ставшего мне в тягость, поместив детей в пансион, закончив фильм, съемки которого продолжались все эти недели, я лечу в Москву.

Смерть моей матери резко изменила ход жизни всей нашей большой семьи.

предыдущая главасодержаниеследующая глава






© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://v-s-visotsky.ru/ "V-S-Visotsky.ru: Владимир Семёнович Высоцкий"